Идеологические круги, близкие к Кремлю, смотрят на кризис в Тегеране не с точки зрения простого "ослабления союзника в регионе," а с более широким страхом. То есть, говорится, что идея о том, что иранский сценарий может однажды перейти в Россию в условиях конфликта с Западом, открыто обсуждается в некоторых влиятельных кругах в Москве. То, что президент Путин решительно осудил покушение на высшего руководителя, также интерпретируется как часть этой тревоги.
В программе Kun.uz "Геополитика" политологи затронули именно этот вопрос и нарисовали своеобразную картину реакции России и ее причин.
Камолиддин Раббимов отметил, что позиция Путина по этому вопросу появилась не вчера. На встрече с журналистами в 2025 году, когда его спросили: "Как бы вы оценили, если бы имама Хаменея убили США или Израиль?," Путин дважды ответил однозначно: "Я даже не хочу это объяснять или представлять." По словам Раббимова, в мировоззрении Путина может быть война, но прямое прицеливание в главу государства - принципиально неприемлемая линия.
С этой точки зрения, угрозы иранскому руководству для Кремля - это не просто эпизод внешней политики, а вопрос "прецедента." То есть, это автоматически вызывает мысль "кто следующий завтра?."
Заявление Александра Дугина также было упомянуто как одно из лиц, выдвинувших эту идею. Он предупредил, что "если Иран падет, то Россия будет в очереди." Хотя Дугин не занимает официальной должности, он часто упоминается как человек, близкий к идеологической среде вокруг Кремля. То есть, эти слова не являются государственной позицией, но могут быть "голосовой версией" тревоги, циркулирующей внутри государства.
С точки зрения региональных интересов картина ясна: ослабление Ирана благоприятно для Израиля, поскольку Тель-Авив рассматривает Тегеран как главную угрозу безопасности. Но обсуждение не ограничивается Ближним Востоком.
В то время как конкуренция между США и Китаем усиливается на глобальном уровне, Россия и Иран считаются важными партнерами для Пекина. На этом фоне также обращают на себя внимание экономические трудности на Кубе и в Венесуэле: сокращение энергопотоков усугубило нехватку топлива на Кубе, перебои с электроснабжением и проблемы с социальной инфраструктурой. По мнению аналитиков, если Иран также серьезно ослабнет, стратегическая нагрузка на Россию и Китай еще больше утяжелится.
Но главная дилемма заключается в том, что Москва, с одной стороны, не в состоянии полностью поддержать Иран, а с другой - с тревогой наблюдает за ситуацией. Война на Украине существенно ограничила ресурсы России, а новое крупное геополитическое потрясение - это еще один сложный фронт для Кремля.
Шухрат Расул обратил внимание на еще один эпизод, обсуждаемый российской общественностью: информацию о телефонном разговоре Масуда Пизишкиена и Владимира Путина. Говорили, что об этом говорил Валерий Соловьев. Хотя он часто выступает как оппозиционер, иногда существует мнение, что Кремль "оборотным путём" доводит до сведения общественности тезисы, которые он официально не может озвучить.
По мнению Соловьева, внутри Кремля, возможно, формируется новый способ объяснения: якобы напряженность вокруг Ирана даже экономически выгодна России в определенном смысле - ведь рост цен на энергоносители работает в интересах Москвы. В то же время, было заявлено, что могут циркулировать оправдательные тезисы, подобные тому, что "Иран не был полноправным военным союзником, и сам Тегеран в то время не был очень заинтересован в более глубоком сотрудничестве."
Но самое сложное в разговоре - это вопрос о помощи. Сообщается, что Пизишкин обратился за военной помощью, а Путин заявил об ограниченности ресурсов. Было отмечено, что у самой России ощущается нехватка вооружений и боеприпасов, особенно систем противовоздушной обороны, которые Иран может запросить.
Существует также важная реальность в китайской тематике: близость России-Китая-Ирана находится преимущественно на уровне политических заявлений, между ними нет строгих военных обязательств, таких как "принудительная защита друг друга в войне." Когда дело доходит до торговли оружием, это не означает автоматически "вступать в войну" - это часто интерпретируется как бизнес. По этой причине аналитики отметили, что оснований для того, чтобы сразу назвать сегодняшние конфликты "мировой войной," пока недостаточно, для такого определения должны быть сформированы конкретные военные блоки и взаимные обязательства.
Подводя итог, Москва находится между двух огней по иранскому вопросу: с одной стороны, идеологическая обеспокоенность и страх "прецедента," а с другой - ресурсы и реальные возможности, сокращенные из-за войны на Украине. Поэтому из уст Кремля можно услышать резкое заявление, но ощущается "короткость рук" в вопросе фактической помощи. И самое интересное: когда война заканчивается, и молчание, и заявление запоминаются.
Читайте «Zamin» в Telegram!
